ты мое мясо, стайлз
на роль человека с трудной мужской судьбой претендую всё–таки я
выборка попроще
www.proza.ru/2012/08/11/696

Здоровье — это оптимальный баланс всего, чем мы являемся. Заметьте, что я несколько раз подчеркнул слово являться, потому что как только мы говорим, что мы обла­даем организмом или, что мы обладаем телом, мы тут же создаем раскол — появляется я, которое обладает телом
или организмом. Мы являемся телом, мы являемся кем-то (somebody), мы так и говорим: «I am somebody», «I am nobody». Так что это скорее вопрос существования, а не обладания. Вот почему мы называем свой подход экзистен­циальным: мы существуем как организмы — такие же орга­низмы, как растения, животные и прочие, и мы связаны с внешним миром точно так же, как любой другой природ­ный организм.

Если у вас есть характер, значит вы выработали ригидную систему. Ваше поведение становится предсказуемым, вы теряете способ­ность свободно контактировать с миром и со своими ре­сурсами. Вы реагируете на события согласно одной жест­кой схеме, которую предписывает характер. То, что я скажу может показаться парадоксальным: у самой богатой, самой продуктивной, творческой личности характера нет.
Наше общество требует, чтобы у человека был характер и не просто характер, а хороший характер, чтобы он был предсказуемым, управляемым и так далее. Чем более сильный характер у чело­века, тем меньше у него потенциал.

Для эго-границы характерны два явления: отожде­ствление и отчуждение. Я отождествляю себя со своими движениями: я говорю, что я двигаю рукой. Когда я вижу, что вы там сидите в определенной позе, я не говорю: «Я там сижу», я говорю: «Вы там сидите». Я отличаю то, что происходит здесь, от того, что происходит там, и у этого отождествления есть несколько аспектов. Я нам куда доро­же, чем другие. Если я отождествляюсь, скажем, со своей профессией, тогда это отождествление может стать на­столько сильным, что если я лишусь своей профессии, то почувствую, что не могу больше существовать и лучше мне покончить с собой. Мы легко отождествляемся со своей семьей. Если
унизили кого-то из нашей семьи, у нас такое чувство, буд­то унизили нас. Вы отождествляетесь со своими друзьями. Солдаты сто сорок шестого пехотного полка считают себя лучше солдат сто сорок седьмого, а солдаты сто сорок седьмого чувствуют себя достойнее солдат сто сорок шес­
того. Итак, внутри эго-границы — связь, любовь, сотрудни­чество; за пределами эго-границы — подозрение, неизвес­тность, враждебность.

Обычно мы любим не человека. Это бывает очень, очень редко. Мы любим определенное качество этого чело­века, которое либо совпадает с нашим поведением, либо дополняет его, обычно это что-то, что дополняет нас. Мы думаем, что любим всего человека, а на самом деле другие аспекты этого же человека вызывают у нас отвращение. Поэтому, когда мы с этим сталкиваемся, когда этот человекведет себя так, что вызывает у нас отвращение, мы, опять-таки, не говорим: «Вот это твое поведение отвратительно, хотя, когда ты ведешь себя по-другому, мне это очень нравится». Мы говорим: «Ты отвратителен — убирайся из моей жизни».

Сейчас вы любите этого человека, потом — нена­видите, но если любовь и ненависть возникают одновре­менно, вы не знаете, что делать. Это во многом связано с тем, что гештальт устроен таким образом, что только одна фигура, один предмет может выйти на передний план — поэтому, в основном, мы думаем о чем-то одном, потому что если разрядки требуют противоположные желания или разные фигуры, то нас охватывает смятение, мы расщепля­емся и фрагментируемся.

Если мы не можем принять какие-то свои мысли и чувства, мы стремимся от них отречься. Я хочу тебя убить? Поэтому мы отвергаем мысль об убийстве и говорим: «Это не я — это так, сорвалось», мы заслоняем убийство или подавляем и перестаем его видеть. Есть много подобных способов, избавляющих от боли, но при этом мы отверга­ем много, много ценных частей себя.

Так что мы редко смотрим на то, что у нас общего, что нас объединяет, мы смотрим на то, чем мы отличаем­ся, тогда у нас появляется возможность ненавидеть и уби­вать друг друга.

Любое нарушение равновесия воспринимается, как потреб­ность восстановить равновесие. Но, фактически, в нас сотни неоконченных ситуаций. Почему же мы не находим­ся в полном смятении и не порываемся двигаться сразу во всех направлениях? И тут я обнаружил еще один закон, направленный на выживание: самая неотложная потреб­ность берет верх и управляет всеми действиями.

И я считаю, что очень важно понять следующее: осознанность per se - сама по себе - может исцелять. Ведь при полной осознанности вы осознаете эту органическую само­регуляцию и позволяете организму действовать, вы не вмешиваетесь и не интерпретируете; мы можем доверить­ся мудрости организма. Противоположностью этому явля­ется патология самоманипуляции, контроль окружающей среды и так далее, все то, что вмешивается в этот тонкий органический самоконтроль. Самоманипуляцию мы часто называем «совестью». Фрейд показал, что совесть — это всего лишь фантазия,
интроекция, продолжение того, чем, как он считал, явля­ются родители.

Если существует суперэго (собака сверху), то должно быть и инфраэго (собака снизу). Это основа знаменитой игры в самомучение. Обыч­но мы считаем само собой разумеющимся, что собака сверху права и часто собака сверху выдвигает совершенно невыполнимые требования совершенства. Если на вас про­клятие совершенствования, значит вы совсем завязли. Идеал — это палка, которая даст вам возможность бить себя и издеваться над собой и окружающими. Поскольку идеал недостижим, вы не можете ему соответствовать. У палки всегда два конца; если вы таскаете с собой идеал, этот совершен­ный идеал, значит у вас есть прекрасный инструмент для того, чтобы играть в любимую игру невротиков — самоби­чевание. Самобичеванию, самомучению, самоистязанию нет конца. Оно прячется под маской «самосовершенствования». Это безрезультатно.

Если мы видим структуру своего поведения, которое в случае само­совершенствования расщеплено между собакой сверху и собакой снизу, если мы прислушиваемся и видим, как мож­но примирить этих двух дерущихся клоунов, тогда мы понимаем, что мы не можем по своей воле изменить себя или
других. Это ключевой момент: многие люди посвящают свою жизнь тому, чтобы реализовать концепцию того, какими они должны быть, вместо того, чтобы реализовать себя. Различие между самореализацией и реализацией своего образа очень важно.

Любой внешний контроль, даже интернализирован­ный внешний контроль — «ты должен» — вмешивается в здоровую работу организма. Лишь одна вещь должна кон­тролировать: ситуация. Если вы понимаете, в какой ситуа­ции вы находитесь и позволяете ситуации контролировать; свои действия, тогда вы учитесь сотрудничать с жизнью.

Чем меньше мы уверены в себе, чем меньше мы соприкасаемся с собой и с миром, тем больше мы хотим контролировать.

Вce извращения — это варианты средств достижения, и тоже самое отно­сится и ко всем основным потребностям.

Интуиция — это мудрость организма. Муд­рость целостна, а интеллект — лишь шлюха мудрости — компьютер, игра в соответствия: если это так, значит, вот это вот так — многие люди все время вычисляют, вместо того, чтобы видеть и слышать, что происходит.

Для меня обучение — это открытие. Я обучаюсь чему-то с помощью опыта... До тех пор, пока у вас есть чувства, пока вы можете видеть и слышать и осознаете, что происходит, вы понимаете. Если вы изучаете концепции, если вы стреми­тесь к информации, тогда вы не понимаете. Вы только объясняете. И не так-то просто понять, чем объяснение отличается от понимания и почти так же часто бывает трудно понять, чем сердце отличается от ума, и чем чув­ства отличаются от мышления. (Вы можете тысячи раз говорить ребенку: «Печка — горячая». Это не поможет.
Ребенок должен открыть это для себя.)

У геш­тальт-терапии достаточно специфическая цель и эта же цель существует и в других формах терапии, и в других формах открытия жизни, хотя бы вербально. Цель — вы­расти, повзрослеть...любой вид психотерапии более или менее заин­тересован в обогащении личности, в освобождении того,что обычно называется подавленными и блокированными частями личности.

Зрелость — это переход от опоры на окружающих к опоре на самого себя.

Тупик — это критическая точка в терапии, критическая точка в росте. Русские назы­вают тупик «больным местом», с которым сами русские так и не сумели управиться и с которым сумели управиться другие виды терапии. Тупик — это такая ситуация, когда поддержка уже не поступает ни снаружи, ни изнутри, а подлинная самоподдержка еще не появилась.

Психиатры очень боятся тревоги. Я — нет. Я считаю, что тревога — это напряжение между сейчас и потом. Когда вы оставляете надежное сейчас и начинаете беспокоиться о будущем, вы испытываете тревогу. И если будущее требует от вас действий, тогда тревога — это страх сцены. «Получится ли у меня роль?», «Назовут ли меня хорошим мальчиком?», «Получу ли я аплодисменты или тухлые яйца?». Таким образом, это — не экзистенциальный выбор, это выбор неудобств. Но если вы поймете, что это — неудобство, что это — не ката­строфа, а только неприятность, — тогда вы приблизитесь к себе, начнете пробуждаться.

Это конкретное общество представлено в нашем развитии нашими родителями, учителями и так далее. Вместо того, чтобы облегчить развитие подлинного роста, они часто вмешиваются в естественное развитие. Они применяют два инструмента, чтобы фальси­фицировать наше существование. Один инструмент — это палка, которая встречается в терапии, под именем катаст­рофического ожидания. Вот что такое катастрофическое ожидание: «Если я рискну, меня больше не будут любить. Я буду одинок. Я умру.»

Чем более сильный характер у чело­века, тем меньше у него потенциал. Это звучит парадок­сально, но человек с характером — это человек, который
предсказуем, у которого есть лишь ограниченное число ответов, или, как сказал Томас Эллиот в «The Cocktail Party» — «Ты — всего лишь набор устаревших ответов».

Самое плохое — это «хороший мальчик». В хоро­шем мальчике всегда сидит злобный ребенок. На поверх­ности он соглашается и подкупает взрослых. Или он игра­ет тупого и требует интеллектуальной поддержки, напри­мер, задает вопросы, которые являются типичным симпто­мом глупости. Как однажды сказал Альберт Энштейн: «Две вещи никогда не кончаются: вселенная и человеческая глупость». Но более широко распространена не настоящая глупость, а игра в дурачка, — он закрывает уши, не слышит и не видит. Не менее важно играть беспомощного. «Я не могу себе помочь. Бедный я. Ты должен мне помочь. Ты такой мудрый, у тебя столько сил, я уверен, ты можешь мне помочь.»

Все ответы уже есть. Большин­ство вопросов — просто выдумка, способ поиздеваться над собой и другими. Ум развивается, когда превращает вопрос
в утверждение. Если вы превратите вопрос в утверждение, откроется смысл вопроса, и спрашивающий сам обнару­жит новые возможности.
Каждый раз, когда вы отказываетесь отвечать на вопрос, вы помогаете человеку открыть его собственные ресурсы. Обучение — это откры­тие того, что нечто возможно. Учить — означает показы­вать человеку, что нечто возможно.

Таким образом, мы всегда пытаемся достичь тупи­ка и обнаружить точку, где вы понимаете, что шансов на выживание нет, потому что вы не нашли способа выжить в самом себе. Когда мы находим то место, где человек застрял, мы приходим к удивительному открытию, что этот
тупик, как правило, существует лишь в фантазии. В реаль­ности тупика нет. Человек только считает, что в его рас­поряжении нет собственных ресурсов. Он лишь удержива­ет себя от использования своих ресурсов, вызывая в вооб­ражении множество катастрофических ожиданий. Он ждет чего-то в будущем. «Люди не будут любить меня.» «Я могу сделать что-нибудь глупое.» «Если я сделаю это, меня боль­ше не будут любить, я умру», и так далее. У нас есть эти катастрофические фантазии, с помощью которых мы удер­живаем себя от жизни, от существования. Мы постоянно проецируем угрожающие фантазии в мир, и эти фантазии удерживают нас от разумного риска, который является частью и посылкой к росту и жизни.


Ничего не существует, кроме здесь и сейчас. Сейчас — это настоящее, то, что вы осознаете, тот момент, когда вы содержите в себе так называемые воспоминания и так называемые ожидания. Некоторые люди программируют это. Они говорят себе: «Ты должен жить здесь и сейчас». А я говорю, что невозможно жить здесь и сейчас.

Почему и потому что — непри­личные слова в гештальт-терапии. Они ведут только к рационализации и принадлежат ко второму классу словес­ного продукта.

Гештальт-терапия шагает на двух ногах: сейчас и как. Суть теории гештальт-терапии заключена в понима­нии двух этих слов. Сейчас охватывает все, что существует. Прошлого уже нет, будущего — еще нет. Сейчас — это ба­ланс, восприятие, вовлечение, явление, осознавание. Как включает в себя структуру, поведение, — все, что реально происходит, — продолжающийся процесс. Все остальное — не относится к делу: расчеты, понимание и так далее.

Осознавание — единственная основа знаний, общения и так далее. При общении вы понимаете, что хотите заставить человека осознать что-то: что-то вас, что-то в других людях и так далее. И для того, чтобы общаться, мы должны быть уве­рены, что мы — передатчики, то есть, что сообщение, ко­торое мы посылаем, можно понять; а так же мы должны быть уверенны, что мы — приемники, что мы хотим слу­шать сообщения от другого человека.

Размышления — это частная сцена, на кото­рой вы репетируете.

Мы рассматриваем вину, как проецируемую обиду. Всегда, когда вы чувствуете вину, посмотрите на что вы обижены, и вина исчезнет, а вы
будете стараться сделать так, что бы вину ощутил другой человек.

Обида.Это незавершенная ситуация par exellence. Если вы обиже­ны, значит вы застряли, вы не можете шагнуть вперед и выразить свой гнев, чтобы изменить мир и получить удов­летворение, и вы не можете забыть о том, что вас беспо­коит. Обида — это психологический эквивалент до боли сжатой челюсти. ..Требование — единственная реаль­ная форма общения. (Всякий раз, когда вы чувствуете вину, выяс­ните, на что вы обижены, и выразите это, ясно выскажите свои требования до конца. От одного этого уже станет легче. )

Осознавание покрывает, так сказать, три слоя или зоны: осознавание себя, осознавание мира и сознавание того, что находится между ними — промежуточной зоны фанта­зии, которая не позволяет человеку соприкоснуться с со­бой или с миром.

Таким образом, в противоположность Фрейду, ко­торый делал главный акцент на сопротивлении, я делаю акцент на фобии, уклонении и бегстве.
Враг развития — фобия боли, бегство от малейше­го страдания.

Но, помимо них, каждый, у кого есть хоть немно­го доброй воли, извлечет пользу из гештальт-подхода, потому что он очень прост, — мы обращаем внимание на очевидные вещи, лежащие на поверхности. Мы не роемся в местах, о которых ничего не знаем, — в так называемом «бессознательном». Я не верю в вытеснения. Вся теория вытеснений ошибочна. Мы не можем вытеснить потребно­сти. Мы можем вытеснить лишь восприятие этих потребностей. Мы блокируем одну сторону, а потом самовоспри­ятия выражаются где-нибудь еще: в наших движениях, в нашей позе, и, больше всего, — в голосе. Итак, не слушайте слова, просто слушайте, что говорит голос, движения, поза, образ.

(!!!!!) 1) Сейчас я считаю, что невро­зы состоят из пяти уровней. Первый уровень — это уровень клише. Если вы встречаетесь с кем-то, вы обмениваетесь клише: «Доброе утро», рукопожатие, и прочие бессмысленные знаки встре­чи. Второй уровень — уро­вень, который я называю уровнем Эрика Берна и Зигмунда Фрейда, — уровень, где мы играем разные роли: роль очень важной персоны, крутого парня, плаксы, милой маленькой девочки, хорошего мальчика, — любую роль, которую мы себе выбрали. Это поверхностные, социальные уровни как если бы. Мы притворяемся, что мы лучше, сильнее, слабее, вежливее, чем мы чувствуем себя на самом деле. Психоана­литики застревают на этом уровне. Они принимают игру в ребенка за реальность, называют это инфантилизмом и пытаются выявить все детали этой игры.

2) А если мы проработаем уровень играния ролей, если мы уберем роли, то что же мы увидим? Тогда мы увидим антисуществование, мы увидим ничто, пустоту. Это тупик, о котором я уже говорил, вы застряли и потеря­лись. Для тупика характерны страхи и фобии — стремле­ние уклониться. Мы боимся, мы избегаем страданий, осо­бенно страданий от фрустрации. Мы испорчены и не хо­тим проходить через адские врата страданий: мы остаемся незрелыми, продолжаем манипулировать миром, мы не согласны пройти через страдание роста. Вот такая исто­рия. Мы лучше будем страдать от мук совести, от того, что на нас смотрят, чем согласимся понять, что мы слепы и вернуть себе зрение. Я считаю, что это самая большая трудность при самотерапии. Есть много вещей, которые можно делать самому, проводить терапию с самим собой, но когда вы подходите к трудным местам, особенно к ту­пику, вы пугаетесь, попадаете в круговорот, в карусель, и не хотите проходить через боль тупика.

За тупиком лежит очень интересный уровень — уровень смерти, или уровень внутреннего взрыва (сжатия). Этот четвертый уровень проявляется либо как смерть, либо как страх смерти. Он просто проявляет­ся, как смерть, из-за того, что противоборствующие силы парализованы. Это форма кататонического паралича: мы берем себя в руки, мы сдерживаемся и напрягаемся, а потом взрываемся. Внутренний взрыв превращается во внешний взрыв. Уровень смерти оживает, и этот внешний взрыв — прояв­ление подлинного человека, способного переживать и выражать свои эмоции. Существует четыре основных типа взрыва на уровне смерти. Это взрыв подлинного горя, если мы работаем с потерей или смертью, которые не были ассимилированы. Взрыв оргазма у сексуально заблокирован­ных людей. Взрыв гнева, а также взрыв радости, смеха, joi de vivre. Эти взрывы связаны с подлинной личностью, с истинным я.
(Как вы знаете, большинство наших ролей направ­лены на то, чтобы с помощью большого количества энер­гии контролировать взрывы. Уровень смерти, страх смер­ти, — если мы взрываемся на этом уровне, мы верим, что не сможем больше жить — мы умрем, нас будут преследо­вать, мы будем наказаны, нас не будут больше любить и так далее. Таким образом, продолжаются все репетицион­ные игры и игры в самоистязание; мы сдерживаем и контролируем себя. )

Большинство людей играют в интеллектуальные игры двух типов. Одна из игр — игра-сравнение, игра «больше чем», — моя машина больше твоей, мой дом луч­ше твоего, я более великий, чем ты, мое страдание силь­нее твоего, и так далее и так далее. А вторая игра, которая имеет огромное значение, это игра в «подходит\не подхо­дит». Вы хорошо знакомы с этой игрой. Если вы хотите играть некую роль, — скажем, вы идете на вечеринку, и хотите стать королевой бала, — тогда вы надеваете костюм для этой роли. Вы идете к первоклассному портному и играете в игру «подходит\не подходит».

Таким образом, я хотел отметить, что в гештальттерапии мы начинаем с того, что есть и смотрим, какая абстракция, какой контекст, какая ситуация возникает и привязывает фигуру, опыт переднего плана, к фону, к кон­тексту, к перспективе, к ситуации, и как они вместе фор­мируют гештальт. Значение — это отношение передней фигуры к ее фону. Чтобы понять слово «король», необхо­дим определенный контекст: это может быть король Анг­лии, или шахматный король, или цыпленок a la king — без контекста смысл исчезает. Смысла нет. Он всегда создается ad hoc.

Эмоции — это не некая помеха, нуждающаяся в разряд­ке. Эмоции — наиболее важные двигатели нашего поведе­ния: широчайший спектр эмоций... что бы вы не чувство­вали... ожидание, удовлетворение, голод... Эти эмоции, эта базовая энергия, эта жизненная сила, принимает в орга­низме определенную форму, благодаря гормональному раз­делению.

Абсолютной интеграции не бывает. Интеграция не может быть полной, полного взросления не бывает. Это продолжающийся непрерывный процесс.
Нельзя сказать: «Я съел кусок и удовлетворен, теперь я больше не голоден», — и до конца жизни больше не испытывать голода. Всегда есть то, что нужно интегриро­вать, всегда есть нечто, что нужно узнать. Всегда суще­ствует возможность дальнейшего взросления, — вы долж­ны брать все большую и большую ответственность за себя самого и за свою жизнь.

Различие между гештальт-терапией и другими ви­дами психотерапий заключается в том, что мы не анализи­руем. Мы интегрируем. Мы надеемся избежать старой ошиб­ки — отождествления понимания и объяснения.

Вы используете ваше тело вместо того, чтобы быть этим телом. И чем больше мы размышляем и манипулируем, тем мень­ше энергии остается для личности в целом. Как только вы выставляете тело за скобки, вы тут же чувствуете себя так, словно вы — никто, потому что у вас теперь нет тела. В вашей жизни нет тела. Не удивительно, что многие люди заболевают «воскресным неврозом», когда оказываются вне рутины повседневной работы, когда оказываются лицом к лицу со своей скучной и пустой жизнью.

Различные части сна — это фрагменты нашей личности. Поскольку наша цель — сделать себя целостной личностью, что подразумевает объединенную личность, без конфликтов, мы должны сложить разные фрагменты личности вместе. Мы должны заново признать эти проеци­руемые отдельные части нашей личности и заново при­знать скрытый потенциал, который проявляется в снах. Из-за страхов и бегства от осознавания, тот мате­риал, который является частью нас, был отделен, отчуж­ден, отвергнут, выкинут. Большая часть нашего потенциала недоступна для нас. Я полагаю, что потенциал доступен, но в виде проекции. Для начала я скажу нечто невероятное: все, что мы видим в других людях и во внешнем мире — это, на самом деле, проекция. Возможно, это крайность, но мы постоянно проецируем и не обращаем внимания на то, что происходит на самом деле. Признание наших чувств и понимание проекций идут рука об руку. Придется пора­ботать, чтобы понять, в чем разница между реальностью и фантазией, между наблюдением и воображением. Полностью проецируя себя на другие вещи или на людей, мы можем ассимилировать свои проекции и вер­нуть их себе. Патология — это частичная проекция. Полная проекция — это артистический опыт, полная проекция — это отождествление. Вот, например, одна идея. В дзене вам не позволяют нарисовать ветку, пока вы не станете этой веткой.

В гештальт-терапии мы не интерпретируем сны. Мы делаем с ними кое-что поинтереснее. Вместо анализа и последующего препарирования снов, мы хотим вернуть их в жизнь. А чтобы вернуть их в жизнь нужно переска­зать сон так, как будто это происходит сейчас. Вместо того, чтобы рассказывать сон так, как будто это событие из прошлого, рассказывайте его в настоящем времени, так, чтобы он стал частью вас, чтобы вы почувствовали его реальность. Если вы поймете принцип работы со снами, вы сможете многое для себя сделать. Просто возьмите какой- нибудь старый сон или фрагмент сна, это не важно. До тех пор, пока вы помните сон, он жив и доступен, и содержит незаконченную, неассимилированную ситуацию. Когда мы работаем над сном, мы обычно берем маленький кусочек, потому что даже в маленьком кусочке скрыты невероят­ные возможности.

@темы: рекомендую, цитирую